Молода, весела, глумлива (iz_antverpena) wrote,
Молода, весела, глумлива
iz_antverpena

Categories:

У меня все в порядке.

А у Сережи, моего брата, нет. Со вторника он находится в коме, в больнице, куда никого не пускают: ковид. Все, что можно – звонить в реанимацию утром и вечером и, к сожалению, слышать одно: состояние крайне тяжелое, без изменений. В основном, дежурные реаниматологи ограничиваются этой сухой фразой, лишние вопросы вызывают у них раздражение, и только один врач, я уже поняла, что он дежурит через два дня на третий, он и принимал Сережу, когда мы привезли его на скорой с приступом, только этот врач разговаривает дольше пяти секунд и, кажется, чувствует, что на том конце провода тоже человек.

Двенадцать лет назад у Сережи обнаружили опухоль мозга. Аденома гипофиза, считающаяся доброкачественной опухолью, стремительно росла и стала забирать его зрение. Первая малоинвазивная операция дала ему надежду на несколько лет и оставила частичное зрение на один глаз. Вторая, через шесть лет, трепанация черепа, была сложной, болезненной, но он все выдержал. Он больше не мог заниматься спортом, почти не видел, но всеми правдами и неправдами оставался в рабочем режиме, перемещался по городу, организовывал мероприятия, до последнего не оформлял инвалидность, был счастлив в отношениях с любимой женщиной, переехал вместе с ней и котом в красивый, загородный дом, строил планы. А во вторник ночью вновь растущая опухоль надавила на что-то так, что он впал в бессознательное состояние.

Скорая, морозный пар, гладить по голове, держать своим телом, чтобы не упал с каталки, накрывать одеялами, разговаривать и не получать ответа, пробки на въезд в город, одна больница не принимает, вторая говорит, что такого молодого просто не может не принять, тест на ковид, запах спирта, суета, вечный больничный свет люминесцентных ламп, ощущение собственной беспомощности.

Затем ожидание. Затем операция. И снова ожидание. Шестой день ожидания.

Сегодня предложили принести средства против пролежней и воду. На огромный больничный городок одно окошко для приема передач. С 13 до 14 там кварцевание и перерыв. Я, как и еще несколько человек, не зная правил, прихожу в 13-01 к закрытому окну. На улице минус 27, телефон пишет, что ощущается как минус 31. Я, как назло, без машины, с пятилитровкой воды и пакетом аптечных нужностей. Сначала решаю погулять этот час вокруг корпусов, потом вспоминаю, что неподалеку есть маленькая кондитерская, захожу туда и прошу любой горячий напиток и пирожное. В крошечном кафе два столика, кроме меня в воскресный обед и в такой мороз никого нет. Я сажусь и не чувствую пальцы ног.

Девушка, владелец кондитерской, ставит на стол поднос с кукольной посудой. Правда, я будто на детском празднике, где девочки играют в дочки-матери. Круглый золотой поднос, розовое блюдце, голубая чашка с американо, розовая с серебром ложечка, фарфоровый молочник, пирожное в шоколадной посыпке. И когда я делаю первый, самый спасительный глоток кофе, над моей головой на музыкальном телевизионном канале начинает играть моя любимая песня. Элтон Джон The One.

Хороших песен много. Но у меня есть две любимые. Come Undone Робби Уильямса и The One Элтона Джона. В день, когда Сережу увезли в реанимацию, я отменила уроки и все равно отвлекала себе работой, писала планы на будущее и слушала фоном любимые песни. И вот сейчас, будто для меня только, Элтон Джон начал петь о том, как reality runs up your spine. И это было так неостановимо, реветь под эту прекрасную, любимую музыку. Ужасно стыдно перед девушкой-кондитером, но совершенно неостановимо.

У меня все в порядке. У меня есть муж и сын – лучшие люди моего мира, мои крылья, под которыми можно побыть, чтобы почувствовать тепло, много смысла и много общности. Я им очень нужна, и я их очень люблю. У меня вот уже три недели есть Савелий, маленькое рыжее существо, мой себе подарок на день рождения, названный в честь героя любимой книги про кота. Он таким и оказался, как и книжный Савелий – чудесный мурлыка, игрун и бегун, красавчик и мой смешной хвостик: куда я – туда и он, прижмется к боку и греет, и тарахтит песни уюта и нежности.

Я в нашей семье детства – человек сильный. Сережа – любимый. Я тоже очень любимый ребенок, это бесспорно. Но за меня всегда были спокойны: у меня были защищающие мальчики, интересные друзья, множество вдохновений и увлечений, и родителям со мной было легко. А за Сережу, независимого, гордого, резкого, всегда тревожилось мамино сердце, бабушкино сердце и, может быть, папино сердце, мне трудно сказать точно, но чувствую, что все-таки да, он просто об этом не говорил. Я никогда не ревновала брата к этим чувствам, наоборот, они были предметом семейных шуток. Просто когда домой приходил Сережа, я знала, что у мамы сердце на месте. И когда 12 лет назад он заболел, у меня сами собой написались рифмованные строчки про мальчика и маму, тогда в жж они отозвались у многих, а ведь все, что там написано – правда про моего брата и мамину к нему болезненную любовь, в каждой строчке.

Все три операции у Сережи случались зимой, в новые года. И мы строгали оливье и приносили в палату, потому что новый год должен быть везде; мы все его подбадривали, нашего Сережу, чтобы ничего не боялся. И он возвращался к жизни. И вот сейчас, когда я ничего не могу принести и ничем не могу помочь, и даже за руку подержать не могу, могу лишь верить в то, что снова случится хорошее новогоднее чудо. Пусть, пожалуйста, случится. Пусть мамин мальчик обязательно придет к ней домой.

Мальчик

Ее мальчику две недели. Она склоняется к колыбели и все слушает, как он дышит. За спиной говорят: «Вот глупая, так и льнет к нему, не отходит, никого не видит и уж точно не слышит.
А она им всем: «Вы и не жили, если вам не знакома сладость дыханья таких мальчишек. Нет, ну правда, на самом деле».
И ей кажется, что самой ей никакие не тридцать лет, а лишь две золотые недели.

Она кружит мальчишку в березовой роще и наверх обращается: «Боже, боже, ну за что мне такой красивый мальчик!»
А щербатое детство вовсю хохочет. Обернется она на знакомый голос, и мужчина, который копия мальчик, на плечах у которого, словно галстук, развеваются мокрые колготки, улыбнется: «Как хорошо, что нас трое».
Она зажмурит глаза и подумает: «Господи, ну за что же мне счастье такое».

Ее мальчик слезами на клавиши каплет, и в груди тотчас рвется важное что-то. Эти моцарты, григи, шопены и листы, этот дурацкий, ненужный, безумный опыт.
Все сольфеджио и концертмейстеры – ну их к черту, ей пианист не нужен. Ни ван клиберн, ни лобачевский, невский, путин, кюри, бестужев...
Лишь бы только мальчик не плакал, лишь бы не умирать от жалости. Он ей шепчет: «Пожалуйста, не пойду туда больше», а она прижимает к себе головку: «Не ходи туда больше, пожалуйста».

Он пятнадцатилетний ежик. Ей хотелось, чтоб навсегда вместе, чтоб в охапку, чтобы в обнимку. Хоть в какую-нибудь Анапу, Гагры, Сочи, иную чужбинку.
Но он молча уходит из-под ладони, у него футболы и рок-н-ролы, у него большие на жизнь планы, он от неба не ждет никакой манны. Он все сделает так, как сам захочет, он любовь ее пронесет с собой между прочим. Между верой и отчаяньем, между радостями и печалями. А пока на макушке растут иголки, и ей верить не хочется, что в любви ее – ну совсем никакого толку.

Ее мальчик в Андах и в Альпах. Ее мальчик вырос в героя. Ей бы им гордиться-хвалиться, а она не знает покоя. Ему достаются вершины мира, моря-океаны, близи и дали. Ей – глобус усеивать флажками, вешать на стену вымпелы да медали. Он, верно, целует заморских женщин, ей это не больно и не ревниво. Ей самой все отчаянней хочется видеть колготки внуков на шее у сына.

Только однажды бессонной ночью она подскакивает в кровати. Ей видится маленький ежистый мальчик, а сердце колотится так некстати. Она уже слышит звонки в прихожей, но ищет таблетки и теплую юбку. Сжимает в горсти пузырек с лекарством, идет к аппарату и первый раз в жизни боится поднять телефонную трубку.

Ее мальчику с чем-то там тридцать, он сидит на больничной постели. Беззащитен и безоружен, как в той маленькой и далекой детско-песенной колыбели.
Он острижен и перевязан, он такой же, но слишком ранен, слишком бледен, слишком потерян. Она замирает в дверном проеме, словно у важной какой-то грани.

Ей так страшно к нему прикоснуться. Он все тот же выросший ежик, вдруг сейчас уберет ее руку, вдруг попросит ее убраться. Что ж ей сделать такого, что же.
Шаг навстречу, микрон движенья, подзывает ее рукой. На ватных ногах подходит, садится на край постели, головы касается головой.

И он снова ее мальчик. Тот, который в березовой роще. Тот, который слезами по клавишам. Тот, который из-под ладони. Тот, который в Андах и в Альпах. Тот, который всегда будет. И никто сильнее не любит: ни в Париже, ни, что там, в Москве.
Он сидит, не шелохнется, кулаком вытирает слезы.

Она гладит его по замшевой голове…
Subscribe

  • Ты узнаешь ее из тысячи

    Впервые о том, что в Спутник V, кажется, что-то «подмешивают», я прочитала у Аси Казанцевой в фейсбуке. И шутка шуткой, но, глядя на первопроходцев…

  • И выпрямишься, и начнешься

    Такую весну выдают в подарок раз в десятилетие. Как выигрыш в лотерейном билете. Как приз в суперигре. Как домашний пирог в семейном ресторане на…

  • ***

    Когда моему сыну Марку исполнился год, мы попросили родственников написать для него письма в будущее. Сложили в один пакет, договорились подарить на…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 46 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Ты узнаешь ее из тысячи

    Впервые о том, что в Спутник V, кажется, что-то «подмешивают», я прочитала у Аси Казанцевой в фейсбуке. И шутка шуткой, но, глядя на первопроходцев…

  • И выпрямишься, и начнешься

    Такую весну выдают в подарок раз в десятилетие. Как выигрыш в лотерейном билете. Как приз в суперигре. Как домашний пирог в семейном ресторане на…

  • ***

    Когда моему сыну Марку исполнился год, мы попросили родственников написать для него письма в будущее. Сложили в один пакет, договорились подарить на…