Выучить навсегда

Первый будильник не считается. Я встаю по второму. Сны свои забываю мгновенно, если только они не выдающиеся. Альберт же помнит все в деталях, у него не сны, а блокбастеры: школа разведчиков, совещание в госдуме, поимка шпиона. Ничего не изменилось в воображении с тех пор, как за детсадовским завтраком он ложкой прокладывал тоннели в манной каше и представлял, что каша – вражеский противник, которого надо одолеть.

Вообще в истории моего телефона 11 будильников. Первый на 5.05 (на самолет или в раннее дорожное путешествие). Последний – на 16.45 (тут прокомментировать сложно: дневной сон? таймер для пирога? лимит задания на время на уроке?)

Но я, конечно, хотела не про будильники. А про то, что хочется начать писать снова. У меня и черновиков порядка десятка, а все не закончены. Так я ни про что и не написала.

Ни про бабочку, которая прилетала к нам на новый год. Оттаяла вместе с пихтой, выбралась из кокона, летала по квартире три дня – лазурное существо цвета платья Эльзы из «Холодного сердца». Мандарины и мед с блюдца игнорировала или, может, налетала на них ночью. Порхала себе на фоне заоконных сугробов и разноцветных гирлянд и спала, недвижимая, на шторах.

Ни про то, что панические атаки вернулись аккурат в международный женский день. И я носила холтер, отказывалась от кофе (страдала), растила дзен (с переменным успехом), делала справки в бассейн (не пошла), а потом встретила хорошего врача, которая поговорила со мной начистоту и посоветовала и кофе вернуть и послушать нашего дедушку, папу Альберта, который всегда мне говорит: «Будь здорова, наплюй на все остальное». И как-то с приходом тепла и солнца все стало проясняться, несмотря на череду непростых событий и дел, с которыми еще предстоит справиться.

Ни про то, что я прочитала лучшую книгу весны – «Дни Савелия», и зимы – «Время колоть лед».
И посмотрела самый замечательный сериал – Sex Education.
И самый оглушительный – «Чернобыль», который мы смотрели в полной тишине.

Ни про то, что Марик закончил начальную школу. Мой Марик, который только вчера научился ходить и, едва мы отворачивались, устремлялся на кухню крутить ручки газовой плиты, поэтому отворачивались мы с Альбертом по сменам. И вот он пятиклассник. Все-таки еще котик наш, но уже на начальном этапе скептицизма и закатывания глаз. Журит меня за уменьшительно-ласкательные слова вроде «кашки» к завтраку и задает нам и миру непростые вопросы: ты любила кого-то до папы? А что, если влюбился, но голову потерял? Почему из Рокетмена вырезали сексуальные сцены? Почему на Хиросиму упала атомная бомба? Почему учитель на вопрос, какая у меня оценка за контрольную, ответил: «Это не важно»? Можно ли не учить текст песни, которая тебе не нравится?

Ни про то, что работа окунула меня в себя с головой. И однажды в скайпе, когда заговорилась и не смогла произнести длинное слово, я сказала своей ученице Варе: «Вот что значит восьмой урок за день». На что Варя рассмеялась: «А у меня наш урок – девятый по счету». «Твоя взяла!» – признала я, а на следующий день наоборот, мой восьмой побил ее седьмой, и мы отметили счет 1:1.

Но это время такое важное в жизни. Время работы, будильников, высокой скорости, быстрых и наполненных дней. Очень интересных. И если бы была пара лишних часов тишины в день, когда я бы не чувствовала себя уставшей, я бы записала все происходящие на моих глазах истории, все смешные и трогательные моменты, все инсайты и открытия, все победы над собой, и сложила бы их в толстую книгу про моих учеников. Но пока лишняя пара часов – повод быть с семьей: гулять, сходить в кафе, кино посмотреть, погладить друг друга.

– Так и не слепили мы снеговика этой зимой, – скажет Марик, переворачивая календарь на март.
– Ты же знаешь, сынок, мы с ноября по апрель лепим только сырники, – отвечу я.
– И еще мы лепим нос к окну, чтобы посмотреть, как другие лепят снеговика, – добавит Альберт.

Ну ладно, не такие уж мы запечные тараканы: фотоистория сохранила и самодельную снежную крепость, и фейерверки на горе, и гостей, и шахматы в «Чат-хаусе», вечерние светотени в лесу, утренние подснежники в парке, завтрак на берегу Волги, семейное селфи на фоне цветущих яблонь. Просто при этом каждый из нас троих – домашнее существо, любящее возвращаться в свою гавань.

И я слукавлю, если скажу, что у меня по этому поводу есть хотя бы одно сожаление.

Я, может быть, не смогу поехать к морю этим летом, но очень надеюсь, буду рядом с другом в прекрасный день его жизни праздновать новый союз, новую любовь и быть за друга счастливой.

Я, может быть, никогда не перестану принимать все близко к сердцу, но возможно, это то, отчего я глубоко чувствую людей и могу радоваться простым вещам.

Я, может быть, не напишу много постов в жж. Но один мой большой ученик скажет: когда я к вам прихожу, это всегда счастье. А второй, маленький: что, уже конец, почему так быстро? А еще один ученик (твой самый главный, честно напишет мне Катя), снова станет лучшим в городе англичанином, и я буду им чрезвычайно гордиться и обнимать по сто раз в день, пока он, мой дорогой пятиклассник, еще это разрешает.

Однажды девятилетний Витя, который в этом учебном году стал для меня учеником года, потому что никому, как ему, не было так трудно, но никто, как он, не старался так сильно, наклеит считалку в тетрадь и спросит:
– Ее нужно выучить?
– Да, Витя.
– Навсегда?
– Навсегда.

И он напишет под считалочкой бордовым карандашом: «ВЫУЧИТЬ НАВСЕГДА».

– Ого. Теперь я уверена: ты ее выучишь очень хорошо.
– Я выучу прекрасно!

Наш дедушка и Витя – мои ориентиры в достижении дзена. Поэтому как дальше будет, мы, конечно, поживем – увидим, но курс предлагаю держать на одно: быть здоровыми и уверенными в том, что все будет не просто хорошо, а максимально прекрасно!

Зеленоглазое такси

Главный итог этого года – итогов не бывает. Как не бывает «спонедельников» и решений, время которых должно наступать с 1 января.

А бывает свободное плавание. Мне с детства снится сон: я плыву вдоль реки, не разбирая, то ли это Дема, рядом с которой я выросла, то ли Волга, навеянная мне Якобом Бахом, героем романа «Дети мои». Бабушка говорила: сны в воде – к насморку, а мне каждый раз кажется – это про охватывающие чувства: любовь ли, волнения, ожидания, потерянность…

Наступили каникулы, и мы переехали к новогодней елке. Поздние завтраки – здесь, читать – здесь, кино смотреть – тоже здесь, болтать вечерами, выключив свет – самое любимое. Если снять линзы и не надевать очки, огоньки гирлянд расплываются, будучи не в фокусе. Альберт будет проходить мимо, задержится, поцелует в макушку. Подниму на него глаза, он покивает многозначительно, но на самом деле шутливо.

– Вот ты сейчас не поверишь. После вчерашнего корпоратива мне в кабинет позвонила завскладом и говорит: «Я весь вечер вчера думала о том, что забыла спеть для вас песню «Зеленоглазое такси». Я вам ее сейчас спою. Можно?
– И она спела?
– И она начала петь. По громкой связи. От начала и до конца. И я с одной стороны даже как-то растерялся, а с другой – это был просто кинематограф, все «Елки», «Горько», «Домашний арест» и фильмы Виктора Шамирова вместе взятые.

Вот и осталось
Лишь снять усталость…

Еще расскажет историю про прохожую, которую видит в округе не первый раз, и она всегда смотрит так пристально, будто давно знает моего мужа. Наконец однажды говорит ему:
– Лицо у вас такое, такое, как будто все хорошо. И номер у вашей машины удачливый.
– Это как же вы поняли?
– Сами посмотрите на буквы. Видите, какие у вас буквы?
– ВНА?
– Да!

– Альберт-Альберт, что же ты, так и не догадался?
– Что?
– Это же потому что Елена Борисо…
– ВНА!

Марик разворошит одеяло, заберется в гнездо согреть ноги-ледышки, загадать загадку, потереться носом о плечо, наполниться силами и вдруг спросить: «Мам, сделать чай тебе?» Сделает мне чай самой правильной горячести.

Вырастает чудесный ежик, почти подросточек, и вот уже нам приходится расти вместе с ним. Теперь там, где раньше прошла бы шутка, требуется другое волшебство. Где можно было обнять и заговорить зубы, сейчас необходим откровенный разговор с разбором полетов. Мы стали внимательнее и ощутимо взрослее как родители, сбрасывая с себя кокон неофитов и чувствуя скорый нежный возраст. Но макушка по-прежнему детская, она-то и пахнет Новым годом, будто открыл коробку с подарком, а там барбарис, мишка на севере, золотой ключик и терпкость мандарина, вся сладость детства в запахе одной головы. И когда он будет спрашивать про лучшее в этом году, вспомнится не грандиозное, а самое простое и будничное, и я скажу ему:

Папин день рождения в дороге.
Как мы с тобой все лето смотрели Гарри Поттера. Ты впервые, и я впервые.
Как вылезли из пещеры, измазавшиеся, первобытные, счастливые, сидели на вершине горы, вы с Димкой ели землянику, а мы вас называли Кузнечик и Булочка.
Как дедушка сделал для нас чай из самовара, и мы его пили с абрикосовым пирогом, пока ночь не опустилась на Городок.
Как я, наконец, выиграла вас в Монополию.
Как мы едва не опоздали на регистрацию и нас отправили в бизнес-класс.
Как меня держал за руку и поцеловал незнакомый дедушка.
Как, когда мы летели в самолете, у меня в голове заиграла песня She из «Ноттинг Хилла». Я не слушала и не вспоминала ее сто лет, а тут вдруг закрутилась, так и пела ее про себя весь полет. А через пару дней выходила из моря на берег, и в пляжном ресторане играл микс разных хитов, и вдруг зазвучала она, She. И это было так круто, так.
Как мы сидели на остывающих камнях и смотрели на вечернее море, чувствуя понятный прилив романтизма, а трехлетний Олесик похлопал меня по плечу и сказал: «Лена, покажи свой пупок».

Итогов не бывает, просто ход времени под конец года замедляется, поэтому хочется вспомнить, расставить вехи, ощутить смысл прошедших дней. Сказать самому себе и во вселенную

Что год был хорошим.
На первом месте в нем была работа, и этот момент мне нужно немножечко сбалансировать.
Что мне хотелось бы больше дружбы.
Что с каждым годом я проникаюсь все большей любовью и гордостью к женщинам и вижу, что они в тысячу раз сильнее мужчин. А хотелось бы наоборот.
Что большое счастье мне доставляет хорошая книга, и в этом году это были «Зови меня своим именем», «Царь-рыба» и «Дети мои».
Но главным вдохновением было кино, которое до этого всегда занимало второе место.

Зови меня своим именем.
Шучу.
Звезда родилась.
Что гложет Гилберта Грейпа.
Богемская рапсодия.
Ненастье.

И музыка. Но плейлисты – это самое личное. Поэтому про музыку только наедине с собой.

Крис, с которым я познакомилась этим летом, сказал однажды, «Как бы там ни шла жизнь, в конце дня каждый из нас – всего-навсего человеческое существо, a human being. Неприкрытое, уставшее, нетребовательное, ищущее тепла, и уюта, и руки ближнего». Я так хорошо запомнила эти слова и еще поняла в этом году, что главное, чему меня учит жизнь – бережному отношению к людям. И вот 31 декабря мне захотелось встать пораньше, расставить маленькие вехи и записать это все под две кружки чая и тихо мигающую елку и плыть дальше, в новый год.

Простые чудеса

Ему семь, и он говорит, что самый смешной цвет – это blue. «Послушай, – говорит, - blue ведь похож на желе. Bl – bl – bl – bl – bluе". И смеется. Он единственный, кто называет меня на «ты», и это совершенно органично: мы знакомы с самого его рождения. Летом он узнал первое слово на английском. Осенью разучил цвета и какое-то время голубой и черный называл, будто близнецов – Блук и Блак. Месяц назад он запомнил части тела, и когда мы нарисовали робота и рассказали про его руки, ноги, голову и все остальное, остановил меня и напомнил, что кое- что мы забыли: «Сердце! Никому нельзя без сердца!» – и пририсовал роботу красивое красное сердце. Даже по одной фразе можно сказать многое о внутреннем мире ребенка, о семье, в которой он растет, о том, сколько в нем доброты. Когда я закрываю за ним дверь, отпуская к маме, то еще долго слышу, как он спускается, громко напевая наши песенки, а потом убеждаюсь, что он вышел, и вижу, как долго они обнимаются, пусть даже не виделись всего сорок пять минут. На этой неделе он впервые прочитал слова на английском, и знаете, видеть это озарение на лице – многого стоит. Дети по природе своей очень, очень любят учиться, но главное для них – чтобы получалось.

Ему только-только исполнилось шесть, и он приезжает ко мне перед детским садом. Его растит бабушка, и в свои едва шесть – это самый самостоятельный мальчишка на моей памяти. В восемь сорок, взъерошенного, бабушка передает его мне прямиком из теплого такси, в обоих руках по игрушке, но движения выверенны – раздевается он ровно по детсадовскому порядку, в три секунды справляясь с самыми коварными пуговицами. Мы учим считалочки вместе с зарядкой, надеваем маски и болтаем разными голосами, а еще он обожает абсурд и исправлять меня: «Смотри, это желтый мяч!» – показываю я на зеленый, и это доставляет ему громадное удовольствие: думать, что я ошиблась, и внести поправки. Он пока не выговаривает всех букв, но это тот случай, когда неординарность видна сразу. Он додумывает задания и каждый раз усложняет их для себя: не просто перечисляет цифры от 1 до 6, но предложит сказать их еще и в обратном порядке, а слушая аудио, вместо кружочка обводит нужный рисунок по его силуэту – у него всегда наготове план, как сделать учебу поинтереснее. Когда однажды я предлагаю ему сесть поудобнее, он насупливается и говорит: «А я хотю, как я хотю», и я ничего не могу с собой сделать, начинаю хохотать. Он даже не догадывается, что «А я хочу, как я хочу» становится нашим семейным мемом в ответ на любые попытки прогнуть ближнего под свое мнение. Однажды ему делают прививку, и бабушка просит отменить одно занятие: врач рекомендовал остаться дома. Через два часа она звонит мне снова и взволнованно просит найти окошко, потому что малыш проснулся, понял, что его не отвезли на английский, и устроил скандал. Я хотю, как я хотю, вы же помните.

Ему восемь, и он фантазер. На третьем уроке я узнала, что его папа очень богатый сварщик. Еще через пару недель папа переквалифицировался в охранника. Недавно стал охотником. Ему не всегда легко, но так, как старается он, мало кто старается. Когда мы проходим предлоги и прячем мячик в разных местах, он никак не может запомнить under, и в отчаянии, после перебора всех возможных in и on, восклицает: «Да где же этот чертов мяч!» Однажды я пишу слово на доске, а когда поворачиваюсь, чтобы объяснить, вижу, что он уже на балконе, машет маме, которая ждет его внизу в машине и кричит на весь двор: «Мааам! Еще чуть-чуть!» Больше всего он любит писать и красивые канцтовары. Этот тот случай, когда ребенок радуется новой линейке, держит в порядке все свои ластики и складывает карандаши по цветовой гамме. Он считает странички до окончания тоненькой тетради, потому что мама обещала ему купить новую со «Звездными войнами», и однажды, пока я расставляю по комнате карточки, он успевает нарисовать на последнем листе огромный смайл и победоносно показывает мне: «Все! Закончилась тетрадь! Пойдем после занятия покупать новую!». Когда он приходит, то каждый-прекаждый раз первым спрашивает меня «How are you?», а в конце занятия уточняет, когда прийти снова. Он помнит, что мы занимаемся во вторник и пятницу, но для него очень важно напоминание о постоянстве мира, и его неизменное «Ну все, гудбай!» – тоже мое радостное постоянство вторника и пятницы.

Ей десять, и это самая радужная девочка, которую я встречала. Когда она выходит с урока, то идет вприпрыжку, когда видит знакомого – обязательно подбегает поздороваться. Больше всего ей хочется не вырастать так быстро, а чтобы детство длилось подольше, и это какая-то невероятная бесценность в век, когда дети растут так стремительно и слишком охотно становятся скептиками. На день рождения она дарит мне торт с клубникой, нарисованный пастелью, и на этой картине ровно все мои любимые цвета, так что я с удовольствием вешаю ее на стену. Она всегда отмечает цвет моей одежды и красивый свитер или платье, рассказывает, что скоро Черная пятница, и она обязательно покажет мне все, что купит. Английский она впитывает так, будто живет в его окружении: ее не волнуют никакие школьные оценки, она не боится ошибаться, и именно поэтому, когда однажды она в европейском городе случайно отстает от своих, садится не в тот автобус и уезжает на нем в неизвестном направлении к ужасу всей семьи, то не боится попросить местных людей о помощи, найти телефон и рассказать всем, где она сейчас находится, обеспечив истории хэппи энд.

Я очень люблю заниматься со взрослыми. Очень. Это всегда обмен историями, дискуссии на самые горячие темы, обсуждение сериалов, совместные походы в кино на фильмы с субтитрами, переписка на английском – я стараюсь по максимуму окружить их языком, и результаты придают мне много сил и вдохновения. Но я ни за какие коврижки не перестану заниматься с детьми, потому что это они говорят все, о чем думают. Они сбивают налет возраста, как снег с козырька. Это с ними каждый раз происходит чудо – вот же еще вчера он был чистый лист, а через несколько месяцев рассказывает, что у него карие глаза, большой робот-трансформер и что он счастливый мальчик. Это они наглядно показывают, что похвала творит чудеса, и именно благодаря им видно, сколько хорошего есть в каждом человеке. Каждый раз я смотрю на них и немножечко вижу в них маленьких их будущих, и это одно из чудес, благодаря которому я так люблю свое дело.

Growing up

Год начинается в сентябре, потому что школа. В январе – потому что Новый год. И в конце ноября, потому что день рождения.

В детстве загадывала на снег: если ляжет к 28-му, значит, год будет хорошим. В этом году со снегом невероятная красота, и вот уже неделю Уфа – белый город. Поэтому хочется, чтобы был хороший год. Прямо как моя новая любимая кофейня, она так и называется – «Хороший год». По воскресеньям, пока Марик на кружке, а Альберт занимается спортом, я прихожу туда побыть одной, подумать о том, о сем и перекинуться взглядами и парой слов с баристой, который обладает полным набором баристы: хвостик, выбритые виски, стриженая борода, глаза голубые.

37 – это окончательно взрослый уже, совсем выросший. С одной стороны. А с другой, внутреннее самоощущение не меняется. И в этом большой диссонанс. Внутри ты такой же ранимый, наивный, неуклюжий, с идиотским подчас юмором. Снаружи – у тебя десятичасовой рабочий день и бесконечный список ответственностей.

Вечер, лампа, мы с Мариком валяемся на кровати, болтаем про новых «Фантастических тварей». Он страстный киноман: любит копать вглубь, ищет подтексты, разбирает сюжеты по полочкам. А я обожаю задавать ему вопросы. В проеме появляется Альберт:
– Скажу вам сейчас одну важную вещь: «А счастье будет, если есть в душе покой. Поэтому я вам желаю, чтобы ничего на душе не скребло и было спокойно». Марик ничего не понимает, так и остается смотреть на папу в недоумении с закинутыми на спинку кровати ногами, а я начинаю хохотать. Цитаты из Алены Апиной может узнать только тот, у кого была кассета группы «Комбинация» (на обратной стороне альбом «Странник» Преснякова), записана по запросу в магазине «Дружба», приходите через три дня, у нас очередь на запись). Культурные коды – это бесценно. Человек, который смешит – лучший человек. И у нас бывает все, что у других, вот ровно по учебнику: кризисы, пустяковые ссоры, все сто тысяч притирок. Мы так же, как все, как все, как все и как Алла Пугачева. Но вот только за эту прекрасную горсть совместных лет мне никто ни разу не понравился.

Оттого, быть может, я загадываю на снег, на свечку на торте, на падающий метеор, чтобы то, что нашлось и понравилось, длилось долго-предолго, всегда-превсегда: моя семья, мои друзья, моя работа.

Эдвард зашел на днях, говорит:
– Ты вообще понимаешь, какой ты закрытый человек?
А я очень хорошо понимаю.
Но я также понимаю, что дело всегда в собеседнике. В попеременном касании словами, в котором нет превосходства рассказчика над слушателем, а есть равность и понятное течение. Пусть эти собеседники будут на пальцах одной моей руки: я хочу их беречь, обожать, говорить с ними подолгу, смотреть и слушать. Пусть кое-кто живет так далеко, что ничто не заменит физического присутствия, зато помнится каждое объятие при встрече.

Круг с годами сужается, слова про это – не ерунда. Мой круг очень маленький, но мне только в нем и хорошо.

Одному человеку из круга я шепчу в темноте:
– Слушай, вот есть люди. Они успевают все. В выходные на коньках. На йогу по вечерам три раза в неделю. Испечь «Красный бархат». Пробежать марафон. По пути в интернете заказать диван. А я смотрю на них и думаю: неужели со мной что-то не так, что мне хочется в норку, где книжка, любимый сериал, тишина, где час медленной прогулки, но потом обязательно в свои стены, и ни-ку-да.
А он говорит:
– Ну смотри. Мы ведь знаем, что люди разные, так?
– Так.
– И есть те, кто на марафон. А есть те, кто в норке. Так?
– Так.
– И то, и это нормально, правда?
– Конечно.
– Мы же можем признать, что ты тот, кто в норке?
– Да.
– Вот и все.

Утром Марик устраивает мне собственноручно созданный квест на английском. В самых неожиданных местах я нахожу чудесные записочки, все с подтекстом. Одну из них держит самодельный мистер Пиклз, мой любимый Джефф Пиклз из Kidding: 'Some presents are more than just presents', пишет в этой записке мой сын.

Моя личная песня года, которую исполняет в Kidding герой Джима Керри, заканчивается словами, про которые утром за завтраком я рассказываю своим ребятам: 'Isn't growing up funny and sweet?’ Мистер Пиклз, как же это точно, как близко.

37 – это каждый из прочувствованных мной моментов, которые вместе и составляют мое взросление, то самое growing up, и складываются в копилку: все мои радости и счастья, мои влюбленности, моя спрятанная в одном из ящичков боль и пара разочарований, бог с ними, главнее все хорошее, что я хочу нести с собой, все узнанное, которым хочу делиться с теми, кто мне доверяет. Пусть оно складывается и обязательно длится в этом новом, хорошем году.

If you look the right way…

Бывает, что посреди дня у меня выдается свободный час. Тогда я иду в кофейню неподалеку, заказываю горячий кофе в синей чашке и занимаю место у широкого окна. Мое драгоценное время наедине с собой – молчать, пить кофе и смотреть в мир. Бариста всегда спрашивает: «Печенье положить?» Чаще всего я говорю «да», но иногда соглашаюсь на без печенья, а лишь на вкус кофе с молоком, после которого появляются новые силы, проходит тяжелая от перемены ветра голова, после которого я всегда немного счастливее.

Пересечение двух улиц, близость нескольких учебных заведений, центр города – и вот уже складывается ощущение, что я знаю каждого пятого человека, проходящего мимо. Кофе здесь чаще всего берут навынос, поэтому внутри днем нередко остаемся только я и бариста. Здесь всегда спокойная, ненавязчивая музыка, и люди за окном движутся под нее, даже не догадываясь, как они все красивы, когда на них смотришь под саундтрек: каждый становится героем моего художественного фильма.

Дедушка с внучкой идут из школы, она крутит сменкой над головой, он несет неподъемный портфель с бабочками.
Два друга переходят дорогу. Один движется как обычно, второй – задом наперед.
Катя ведет детей из детского сада.
Порывисто дует ветер, и вода, скопившаяся на тканевом навесе после ночного дождя, падает на юных девчонок. Они хохочут, смахивают капли с волос. Там где сорокалетний чертыхнется, двадцать лет рассмеются непременно. Легкость – единственное, что стирает возраст вместе с гладкостью черт лица, но, к счастью, в двадцать в это даже невозможно поверить.

Зато – всегда же есть зато – в тридцать шесть уже лучше знаешь, чего хочешь. Кого любишь и что.

Например, вот такие камерные, крошечные места, как моя кофейня у дома. Недавно с подругами ходили в одно громкое, модное место. И все время, что мы там ужинали, хотелось быть где угодно, но не там: какой-то не близкий клеился разговор в богемной атмосфере, под кальяны и диджейский бит, под почти мрак вместо света и безупречную, дизайнерскую подачу блюд.

Интроверт ли я – вряд ли. Просто моя точка комфорта там, где три столика, тихая музыка и где тепло, обязательно тепло.

Где друг сидит напротив. Или два друга. Если больше – уже не достает откровенности и вдохновения, которыми бываешь окрылен еще пару часов после хорошей встречи, когда от эмоций, от высказанного и услышанного долго не спится. Думаешь о том, как любишь людей, с которыми только что был. Пишешь им глупые признания. Самый настоящий в этот момент, каким только можешь быть.

Я в том советском кафе напротив «Детского мира», куда мы с мамой заходили, наведываясь в центр за школьной формой или ее любимым щербетом (говорят, его нужно писать через «ш», но мы никогда так не произносили), который тридцать лет назад можно было купить в одном-единственном магазине. В граненые стаканы там наливали растворимый кофе с молоком, а к нему мы брали бутерброды с колбасой, вставали за высокие столики и наслаждались моментом, сбрасывали с плеч усталость магазинных хлопот. Сейчас на этом месте «Лэтуаль», но в моей памяти – стакан с бежевым кофе и розовые кружочки «Докторской» на круглой пшеничной булке.

Я на маленькой итальянской заправке, где мы с Янкой пили самый вкусный латте в моей жизни и делили сэндвич с тунцом. Я ни капли не помню, о чем мы говорили, но ту близость и родство, которые были с нами за тем столиком, чувствую даже сквозь годы очень сильно.

Я в том кафе с одной барной стойкой внутри и тремя столиками снаружи посреди оживленной улицы. Там немногословный, брутальный ливанец на наших глазах готовит фалафель, просит озвучить желаемую остроту от одного до десяти. Я без сомнения выбираю один, а мой муж самоуверенно – семь, и потом отворачивается от хозяина, сдерживая слезы и тихо упаковывая половину блюда с собой, чтобы вечером, надеясь, что острота самопроизвольно снизится до хотя бы пяти, доесть его, потому что, не считая перца, это невероятно вкусно.

Я в необычном, красивом и по-настоящему тайном месте, которое называется «Secret Garden». Разговорчивый и в меру манерный официант здесь похож на всех селебритиз сразу (я говорю – Рассел Кроу, мой муж – Райан Гослинг, наш сын – Роберт Дауни-младший). Когда мы признаемся, что уже пятнадцать минут обсуждаем, на кого он похож, он рассказывает, что самым необычным сравнением с ним был мальчик из спилберговского «Искусственного разума». Мы смеемся, и тогда я решаюсь спросить про таинственный сад, потому что с момента появления догадываюсь, что название должно быть связано с книгой Бернетта. Тогда официант рукой показывает куда-то вглубь, за фонтан из бело-серого мрамора, возле которого мы сидим, и говорит: «Пройдите туда и взгляните». Я иду в темноту и тишину, где нет никого и ничего, кроме стены с ползущим по ней вьющимся растением, немного жутким в отсутствие света. И вдруг замечаю на стене слова:

If you look the right way, you can see that the whole world is a garden.

Если смотреть в правильном направлении, можно увидеть, что весь мир - это сад.

Я их запоминаю на всю жизнь и с тех пор хожу по улицам своего города или летом – вдоль улиц иноземных городов, обнимаю семью и друзей, говорю с ними и слушаю, читаю сыну, готовлю обед, преподаю или делаю перерыв в работе, спускаюсь вниз и прохожу сто метров по Революционной до Ленина, пью свой драгоценный кофе в тишине и приятном одиночестве, держу эту красивую мысль в голове и стараюсь всегда смотреть в верном направлении.

Мы в деталях

Я почти не обращаю внимания на то, как человек одет, если только это не что-то совершенно особенное. Но вот слова и привычки – другое дело. Сказанное помню подолгу и с интересом замечаю детали в поведении, так что со временем они становятся ассоциацией с человеком.

К мелочам близких привыкаю настолько, что предсказываю их за секунду: когда маленькому человеку вкусно – он болтает ногами, если вкусно человеку большому – он дирижирует в воздухе вместо комплимента создателю ужина. Или мама: после телефонного «пока, мам, спокойной ночи, и вам тоже», мама обязательно говорит новую фразу или вопрос, который она только что вспомнила, и разговор продолжается.

Про одного знакомого много лет знаю, что на вопрос «как дела» он первым делом говорит «ооййй», так, что готовишься к тому, что все плохо. Но нет, чаще всего дела идут отлично, просто слово-привычка такая. Про другого помню, что он складывает любой конфетный фантик в тридцать слоев так, что получается микроквадрат.

Работая с людьми и много общаясь, не перестаю встречать интересное.

Ну вот клей, например. Казалось бы: чего тут интересного. Однако. Когда прошу ученика приклеить картинку в тетрадь, вижу наглядно, что каждый человек – отдельный мир. Кто-то намазывает картинку щедрым слоем, не пропуская и миллиметра, и, если захочет, покроет ее слоем вторым, прежде, чем приложить к тетрадному листу. Чтобы накрепко. Кто-то проводит клеем-карандашом строго по периметру, а кто-то добавляет внутри диагонали – подобие конверта. Один быстро намазывает тетрадь вместо картинки и лепит ее туда. Другой рисует клеем зигзаги. А кто-то касается клеем уголка картинки и прикладывает ее к листу, а затем под свободным местом что-нибудь записывает! Смотрю каждый раз как на фантастику.

А еще замечаю по себе и другим, как важно нам выбирать себе место. Я, например, люблю сидеть в кафе лицом к двери и неуютно себя чувствую, если такого места нет. Гуляя, невольно перестраиваюсь так, чтобы идти справа. На трехполосном шоссе предпочитаю ехать в среднем ряду. И в самолете чаще всего выбираю сиденье не у окна, и не в проходе, а посередине.

В моем родительском доме у кухонного окна стоял небольшой стол, а с трех его сторон – стулья. И я силюсь, но не могу вспомнить, чтобы мы ели за столом всей семьей: каждый жил по своему расписанию. Но закрыв глаза, вижу и папу, и брата, и бабушку за этими стульями – любимое место у каждого все-таки было. При этом мы с мамой негласно делили между собой особенный закуток между столом и посудным шкафом. Перед работой мама пила здесь кофе в тишине – неизменный ее ритуал начала дня. А я после нее раскладывала на столе книжку и медленно завтракала. Ничего особенного в этом домашнем месте не было, но представить, что я или она сидим где-то еще, было невозможно.

И сейчас, прямо как у Шелдона, у меня в доме есть мое место за столом, впрочем, как и у каждого в семье – они образовались сами собой, и, когда накрываем на стол, руки безошибочно расставляют посуду правильным образом.

У меня занимается одна замечательная семья: папа, мама и двое детей. Они приходят в разное время, не пересекаясь. И на этой неделе я им предложила проверить интуицию: угадать, где сидит на уроке каждый из них. В комнате круглый стол, вокруг – четыре стула, рядом доска. Каждый, кто приходит на занятие впервые, видит, где сижу я, поэтому выбирает оставшееся из трех мест. Этот быстрый, почти машинальный процесс занимает секунду, и хотя выбор в каждом случае разный, я точно вижу, что он не случайный.

Когда мои ученики стали предполагать, какое место выбрали их близкие, то лишь иногда попадали в яблочко, а чаще все-таки ошибались, будучи уверенными, что место, которое выбрали они, по умолчанию самое удобное. Стали разбирать, сравнивать, удивляться и понимать, в чем же собственно состоит этот интуитивный выбор, я поделилась своими наблюдениями.

По правую руку от меня садятся лишь двое. Им важно видеть доску строго напротив себя, они предпочитают подробно записывать и систематизировать, задают интересные, уточняющие вопросы, а еще им, как и мне, важно контролировать взглядом входную дверь и всю комнату.

Большинство занимается напротив. Им важен визуальный контакт, они легко смотрят в глаза, внимательно слушают и чаще всего это разговорчивые, общительные люди, для которых не так важно создать систему изучения языка, как выстроить коммуникацию.

А есть те, кто садится по левую руку от меня, внимание, спиной к доске! Это очень открытые люди. Такие дети обнимают при встрече, рассказывают секреты и любят поболтать о жизни до и после занятия. Иногда я им предлагаю, если есть желание, пересесть так, чтобы было проще записать что-то с доски, но они всегда говорят: «Нет, спасибо, мне очень удобно». И им действительно очень удобно – вот так, спиной к доске, лицом к окну и миру. Это удивительно наблюдать со своего места Шелдона, но каждый день видеть, как разнообразен и интересен мир человеческих привычек – одно из моих любимых дел. 

Кино лета и начала осени


Этим летом и вот уже осенью я не могу ни во что глубоко вчитаться. И даже написать о книгах не могу собраться. Но с кино этим летом и вот уже осенью хорошо, и хочется написать. Пусть хотя бы пунктиром и в двух строках.

В самом большом восторге я от двух актеров и двух сериалов. Это тот случай, когда химия, как состояние влюбленности, случается с придуманным сюжетом и людьми, которые в них играют. Первый – это Better Call Saul. Не могу объяснить, почему, но мне в нем нравится абсолютно все – от операторской работы до истории и особенно того, как играет главного героя Боб Оденкирк. Жду каждого сезона, и сериал точно в моей пятерке лучших.

А про второй сериал я вспомнила вчера, когда советовала ученице, любящей Кейт Уинслет, посмотреть «Вечное сияние чистого разума», один из самых-самых моих фильмов. Слово за слово мы дошли до Джима Керри, и тут меня осенило, что осенью же был обещан выход сериала Kidding того же режиссера, который снимал «Вечное сияние…», также с Джимом Керри в главной роли, причем драматической. Через час я уже смотрела первую, единственную пока вышедшую серию, и это снова то самое крутое ощущение: что я не могу оторвать глаз от главного героя, а когда начинаются титры, ловлю себя на мысли пересмотреть серию снова (пересматривать и перечитывать мне вообще не свойственно), а на утренней прогулке слово в слово пересказываю сюжет мужу.  В общем, это то самое оно – стопроцентное попадание в меня как зрителя.

С Марком мы весь июль, август и вот уже осень смотрим по порядку все части Гарри Поттера. И это мой первый в жизни просмотр Гарри Поттера. Наверное, я ждала, пока сын дорастет до кино в оригинале, чтобы  увидеть, как восхищен он, и полюбить эту вселенную Джоан Роулинг тоже. Пишу этот текст на фоне раздающихся в доме экспеллиармусов и трюков с волшебной палочкой.

Благодаря ученикам-подросткам посмотрела летом «13 причин почему», и думаю, что это очень важный сериал, и его нужно посмотреть и детям (13+, наверное), и родителям. Также смотрели вместе с ребятами и обсуждали Rise про школьный театральный кружок с чудесным Тедом из How I Met Your Mother в роли учителя, про взросление, родительство – очень понравился тоже и подросткам и мне.

Patrick Melrose – отдельной строкой. Тяжелая тема родительского абьюза, поэтому язык не поворачивается сказать «рекомендую». Но Камбербэтч. Но саундтрек. Но актерский состав. Невероятно сильные впечатления.

Очень понравился новый сезон The Affair. Предыдущие два смотрела по привычке, но здесь актерские работы иногда были просто театрального уровня. Из всех сюжетных линий мне больше всего интересна история и персонаж Хелен, несмотря на то, что она вроде бы и не главная.

Из фильмов понравился Toni Erdmann – на редкость смешной, абсурдный, как я люблю, и щемящий. А еще Tully с Шарлиз Терон. Последний, несмотря на то, что он о материнстве, хочется рекомендовать посмотреть всем отцам. Хотя по описанию большинство мужчин фильм вряд ли заинтересует. А жаль. Он тоже очень важный и я бы сказала неожиданный.

Вот, пожалуй, главные пока впечатления. Жду вторую серию Kidding и, может быть, каких-нибудь личных рекомендаций: что в этом киногоду особенно нравится вам.

Одиннадцать плюс

Есть вещи, с которыми я срослась за годы так, что они стали частью меня, и я их по много лет не снимаю. Бабушкин крестик – она подарила мне самый простой, когда я училась в институте, и он – моя с ней связь. Подвеска с именем сына – нежно любимый подарок от Яны в Праге шесть лет назад. После первой Черногории в 2010-м я стала носить кольцо, до этого большеватое, с которым Альберт сделал мне предложение одним летним вечером, когда я сидела на его офисном столе (вечерняя тишина на цокольном этаже, пустой коридор с вечно мерцающей лампочкой, мы собираемся ехать домой, и вдруг он говорит: «Подожди»). И обручальное кольцо, надетое одиннадцать лет назад, когда мы поженились вот в такой же день, во вторник 7 августа. И было так же жарко в полдень. И шел такой же дождь вечером.

Я не умею говорить о чувствах. И не знаю, что в браке самое главное и, если честно, никогда не думаю об этом. Знаю только, что самое для меня любимое.

Вот эти летние утра, когда мы никуда еще не убежали, отжали будильник по разу или два, и кто-то должен сделать первое движение и поставить чайник, но каждый надеется на ближнего.

– Ты чувствуешь, как я тебя сейчас обнял?
– М-м.
– Это я ловил во сне куропатку и прижал ее, чтобы она никуда не убежала.
Collapse )

Хорошие книги 2018. Весна

Call Me By Your Name by Andre Aciman

«…from this moment on – I had, as I’d never before in my life, the distinct feeling of arriving somewhere dear, of wanting this forever, of being me, me, me, and no one else, just me, of finding in each shiver that ran down my arms something totally alien and yet by no means unfamiliar, as if all this had been part of me all my life and I’d misplaced it and he had helped me find it».



Here I Am by Jonathan Safran Foer

«Julia could clip newborn fingernails with her teeth, and breast-feed while making a lasagna, and remove splinters without tweezers or pain, and have the kids begging for the lice comb, and compel sleep with a third-eye massage – but she had forgotten how to touch her husband. Jacob taught the kids the difference between farther and further, but no longer knew how to talk to his wife»


Collapse )

В одно море дважды

На третий день у моря отпускает все: насыщенный рабочий год, рефлексии, обязательства, тревоги. Остаются все оттенки синего на горизонте, манговый сорбет в Rahit-ice, ужины под оливковыми деревьями, прогулки по цветущему городу, самолеты на Маккензи. Я мечтала об этом с новогодних праздников, когда календарь взял поворот на лето. Пройдет шесть месяцев, и я начну мечтать о новом путешествии. Знаю, что невозможно жить в безвременье и нирване всегда. Но на кусочек лета, в начале которого с неба моего родного города неожиданно сыплет снег, это такое желанное бегство в солнце, слоулайф и беззаботность. 

Персик.

Жесткое яблоко.

Манго.

Виноград.

Черешня.

Мы бродим вдоль берега, купая ноги в прибое, и составляем списки. Топ 5 любимых штук. Да каких угодно. Мультиков? «Коко» точно на первом месте, а дальше надо вспоминать. Давайте пять холодных напитков. О, это просто, я не люблю другие холодные напитки, поэтому назову пять соков. Что хочешь называй. Что хочешь чувствуй. Отдыхай от правил. Эта болтовня пустая и простая, но нет ее милее.

Collapse )