Италия
В Рим вели все дороги, в Венецию – давние мечты. Важные острокрылые альбатросы с Адриатики звали к морю – успокоить уставшие от ходьбы ноги, усладить взгляд линией горизонта, лизнуть кожу солеными языками, выцветить волосы, влюбить в эту страну навсегда.

Думается мне, мы, все-таки, рождаемся в правильном месте, в нужное время, у Богом данных родителей. И родиной навсегда останется язык, на котором молимся, пишем, кричим в минуты страсти, или когда рожаем ребенка. Путешествуя, видишь, каким мог бы быть. Хозяином траттории «Maison Jolie» на побережье, где до тебя готовил соусы к пасте дед и отец, а теперь и собственные дети выросли в подспорье. Или, например, ты мог быть римлянином в строгом костюме и лаковом шлеме, пересекающим Площадь Республики на скутере. А, может, бортпроводником «Alitalia» с лицом – точной копией Паоло Коэльо, такой схожей, что кажется, будто в кармане он прячет блокнот с новой рукописью. Или загорелой сеньоритой с оленьими глазами, вбежавшей на ходу в автобус, где совсем нет свободных мест, и непринужденно усевшейся на рюкзак в проходе. Да мало ли, кем можно увидеть себя, путешествуя. Представляешь, что, может быть, какая-то русская девушка полюбит обедать в твоем ресторане за час до сиесты, и проводит ловкий скутер восхищенным взглядом, и от тебя на борту самолета услышит первое бодрое «buon jiorno», и улыбнется твоей девчоночьей беспечности и юным, медовым глазам.
Но это лишь игра воображения. Потому что в настоящей жизни русская девушка – это ты. И это твоя первая, долгожданная Италия.

Я-то думала, что еду за Венецией, а оказалось – за Римом. И не объяснить, почему так, хотя я, конечно попробую. Венеция прекрасна, единственна в своем роде, она, возможно самое красивое, что я видела в жизни. Там хочется отключить камеру, убрать фотоаппарат за спину, молчать и смотреть, молчать и смотреть. И если в Риме я находила немного Петербурга, немного Одессы, и даже крымские дворики мерещились пару раз, то Венеции я видела только Венецию. Вода и дома, каналы и фонари, снова вода, узкие улочки, кафе, неожиданные выходы на Гранд Канал, вода, вода, вода. Город, где нет ни одного автомобиля, где передвигаться можно только пешком и по воде. Где любой, кто любит, затихнув, смотреть на море, будет чувствовать себя в своей тарелке. Но Рим… Рим – это бесконечная книга. Листаешь страницу за страницей, а их справа все прибавляется.

Как движущиеся картинки на пожелтевших страницах остались в моей памяти наши итальянские дни.

Вот мы кидаем вещи у входа в номер, раскрываем тяжелые ставни и, высунувшись из окна почти в половину, вдыхаем вкусный итальянский воздух, замечаем двух монахинь в белом, переходящих дорогу, и парня, поющего чуть поодаль под гитару «La shate mi cantare». Вспоминается тут же, как на школьном выпускном вечере я танцевала под эту песню со своим отцом, единственная из девочек – именно с папой.
Вот, разбирая чемодан, я не могу найти свои юбки и шорты, и закрытые вещи, которые взяла специально для Ватикана. И платье для ресторана в Аличий день рождения. И, вообще, вижу лишь майки, джинсы и кофту. Вопросительно гляжу на Альберта, собиравшего дома сумки и уже благополучно занявшего половину шкафа своей одеждой. Опускаюсь на кровать в полной безнадеге: Москва, которая в этом году за два дня смогла стать самой долгой из всех в моей жизни, напоила нас так гостеприимно, наобнимала со старыми приятелями так накрепко, что половина моего гардероба осталась забытой в столице, в детской комнате у наших друзей.
Вот Альберт подставляет голову под питьевой фонтан у Римского Форума, и спасительная вода льется ему на затылок, за шиворот, на ежик волос. Плюс сорок, мы пьем, испаряемся, снова пьем, снова испаряемся, мои руки все время горячие, а у Алика есть волшебное место на предплечье, где все время прохладно, и можно приложиться лбом на полминуты, как к марлевому компрессу. Хочется куда-нибудь деть волосы и ремень сумки, который натирает плечо.
Вот мы первый раз обедаем в настоящем итальянском ресторане, где, пока готовится блюдо, можно смаковать хлеб с оливковым маслом, вкус и цвет которого только в Италии такой особенный, и пить домашнее вино. За соседними столиками туристы из Новой Зеландии, Штатов, Германии, Китая. Мы окружены языками и лицами, которым нет числа и конца. Официант с первых звуков нашей речи угадывает происхождение и не упускает момент вставить несколько слов на русском. Когда приносят пасту, понимаешь, что даже лучшие и самые дорогие ее виды из российского супермаркета – лишь название по сравнению с тем, что сейчас в твоей тарелке.
Вот после выхода из Собора Святого Петра я понимаю, что больше не чувствую ног, даже боли в ступнях уже не чувствую, включаю автопилот. Доходим до ближайшей автобусной станции, рядом с которой автомат для покупки билетов, увы, сломанный. Тщетно кидаем монеты в прорезь, на отчаянной смеси жестов и английского пытаемся спросить водителя, где рядом можно купить билет. Строго указывает куда-то за угол. Сажусь, обессилев, на крыльцо ближайшего магазина, опускаю голову на колени, поднимаю ее через пять минут. Рядом со мной на крыльце в такой же позе курит пожилой смуглый итальянец. Я вскакиваю, ищу глазами Альберта, и он мгновенно поворачивает из-за угла с удачей в руках - парой билетов до отеля. А в отеле уже холодный душ, ноги, завернутые в мокрое полотенце и нежный массаж пальцев, вызывающий непроизвольные однозначные стоны.
Вот мы выстаиваем часовую очередь в Ватикан (говорят, пустяковую). Меняемся местами: я в тень, он под солнце, я под солнце, он в тень. Мороженое плавится едва переходишь порог кондитерской. У аккордеониста, зарабатывающего на жизнь у одной из ватиканских стен, талант – различать речь туристов. Для группы впереди стоящих испанцев он играет что-то латинское, знойное, для нас – «Катюшу» и «Калинку». Al кидает в шапку умельцу два евро, и я замечаю про себя, что на родине уличному музыканту даешь в разы меньше. Там же стирается граница дешево-дорого. Больше всего меня застопорило, когда за два арбузных месяца и четыре маленьких дынных мы отдали десять евро. В России в августе на эти деньги можно купить десять маленьких арбузов или пять больших. В Италии отдаешь десять евро за удовольствие идти по улице ночью и упиваться сладким фруктовым соком.

Вот мы ужинаем на Трастевере, в пяти минутах от шумного Тибра. На столе традиционное вино, паста, пицца, панакотта, кофе, и мы почти привыкли к тому, что порциями первых и вторых блюд можно накормить добрую компанию из шестерых, а стандартный кофе – это один терпкий, горький глоток в маленькой чашке (привет нашим домашним, пол-литровым). Сосед протягивает Альберту маленькую баночку со специями, мол, попробуй поперчить, будет еще вкуснее. Алик улыбается, благодарит кивком, щедро посыпает свое блюдо смесью перцев и, намотав на вилку получившееся, одобрительно кивает соседу еще раз. Мы знакомимся с американцем Полом, и остаток вечера, осиливая под разговор абсолютно все, что подано, беседуем о политике, о наших родных странах, об Италии, пьем за наш медовый месяц, получаем все возможные контакты Пола с предложением остановиться у него в Нью-Йорке, если мы решим его посетить. Пола крайне удивляет, что молодые люди из какой-то там Уфы свободно говорят по-английски и знают, кто такая Нэнси Пэлоси.
Вот мы возвращаемся в отель ночью, прикупив по дороге по сочному ломтю арбуза. И уже неважно, что ног как бы и нет. Мы в Риме, мы молоды, неделю как женаты, загорелы, и у нас впереди еще много итальянских дней. Мы подписываем открытки близким, опускаем их в синий ящик на площади Барберрини, доезжаем до вокзала и садимся в поезд до Венеции.

В Венеции с нами произошло то «лучшее», что может случиться с туристом в этом городе, если верить путеводителям – мы заблудились. Решив, что в силах обойти весь город за несколько часов, мы оказались в той его части, где тихо и нет приезжих, где соседи ужинают друг с другом во дворе, выставив яства на общий стол, где из одного окна слышен Майкл Джексон, а в другом – на уровне глаз – венецианская семья рядком на диване смотрит телесериал. Где, наконец, впервые и единственный раз в Италии, я увидела кошек – зато сразу с десяток. Даже они не были бездомными: на маленькой площади для них были построены несколько домиков.
Мы были так беспричинно счастливы, не озабоченны, не скованны ничем. Протягивали кредитную карту, не думая об остатке – ни один из местных банкоматов не выдавал информацию по счету, лишь наличные, впрочем, в Италии с этим быстро миришься – это страна трат, а не холодного расчета. Покупали шарфы – длинные, синие, в цвет гондол, кормили голубей на Сан-Марко, звонили Наташке в Канаду с Моста Риальто, вновь подписывали открытки при свете ночника. Я просыпалась ночью от грохота за стеной, будто в соседнем номере передвигали мебель так усердно, что казалось, вот-вот с этой мебелью окажутся в нашем номере. Причудливый интерьер в викторианском стиле и плотно прикрытые оконные ставни лишь добавляли страха. Ночью – все иное. И кресла с атласной обивкой кажутся зловещими, и сверхуслужливый портье а ля Роуэн Аткинсон в «Реальной любви» выглядит задумавшим неладное, и темная вода у моста – не по-хорошему таинственной. Но все равно засыпаешь, конечно, и утром, забыв о ночных страхах, первым делом бежишь открывать окна, смотришь, как в шесть часов, когда улочки еще пустынны, девушка с большим фотоаппаратом снимает утренних чаек на волнах и первые вапоретто, которые совсем скоро переполнятся туристами.

Море запомнилось днем рождения Альберта, когда, в первый же вечер мы гуляли босиком вдоль берега по мельчайшему песку, Al ловил краба, а я писала пальцем поздравление в его адрес.
«Даниэлем Штайном…» - книгой, которую Альберт читал после меня, а оттого был обречен на постоянное «до какого момента дочитал?» и «ну ты понимаешь, понимаешь, почему мне так понравилось!». Когда, наконец, последняя страница была пройдена, мы оба сошлись во мнении, что знаем одного человека, который живет как Даниэль Штайн. Которому все хорошо и все хороши.
Воздушным змеем, которого мы запускали высоко-высоко
Замком из песка, который я строила первый раз в жизни
Теплейшей водой
Катамараном, на котором мы встречали закат
Домиками городка Лидо ди Езоло, в котором чувствуешь себя, словно в фильме «Шоколад»
Видом с тринадцатого этажа отеля на лунную дорожку
Тем, что в слова не укладывается, можно лишь пережить.

Напоследок, я бы хотела еще немного добавить о Риме, о том, почему именно о нем до сих пор снятся сны.
- Какой итальянский город понравился вам больше всего? – спросил наш американский знакомый Пол под конец вечера.
- Это наш третий день в Италии, Пол, мы видели только Рим, но нам уже кажется, что он станет лучшим.
- О, так оно и будет, поверьте. Знаете, что я скажу. Вы видели, наверное, питьевые фонтаны, их по городу очень много…
- Не только видели, мы без них никуда, только они и спасают от жажды.
- Флоренция – очень красива, Венеция – прекрасна, другой такой нет, да и множеством городов в этой стране хочется восхищаться. Но Рим… Когда подносишь губы к струе фонтана, то вспоминаешь, что этим фонтанам две тысячи лет. Две тысячи лет – вдумайтесь, какая цифра.

Две тысячи лет, повторяешь ты про себя, и в следующий раз, когда наберешь в ладони холодную влагу из городского фонтана, остановишься на миг и поймаешь себя на мысли, что вот прямо сейчас пьешь из своих рук историю...